она

(no subject)

Я оглядываюсь и пытаюсь найти итоги прошедшего года.

Есть ли итоги? Я, кажется, просто жила. В июне превратилась в постоянный контракт моя работа в Бонниер, одном из главных издательств Швеции.
Когда-то давно, когда Швеция для меня только начиналась и я училась в Стокгольмском университете издательскому делу, я с придыханием читала толстые книги по истории издательского дела в Швеции и мечтала: вот бы и я.

Мечты сбываются так причудливо. Могла ли я подумать, что у меня будет доступ к cms самых главных сайтов Швеции с правом публикации? При этом я не журналист и не издатель, но я автор сотен страниц на сайтах Veckans affärer, Dagens Medicin, Resumé, VA Finans, Aktuell Hållbarhet.
И я, в лучших традициях после сбычи мечт, уже не считаю это таким уж чудом и таким уж достижением. Чего себя, как говорится, баловать. И планирую отсюда уйти. Куда-нибудь. Проблема только в том, что я очень подсела на качественный контент и качественных интеллигентных коллег. Угомонив эйфорию, я понимаю, что в другом месте могу работать в два раза меньше, а с опытом из Бонниер к тому же и за значительно большие деньги. Но когда мне звонит очередной рекрутер и рассказывает про их прекрасный сайт по продажам антикварных кресел или не менее прекрасный банк с необработанными потенциальными клиентами - и жаждет зазвать меня на интервью - я вежливо говорю: меня устраивает моя работа. И кладу трубку.

Год подарил мне новых людей в реале. Вернее, не подарил, - раскрыл. Очень хороших девочек, с которыми весело, с которыми смешно, с которыми интересно. Некоторые новые - это хорошо забытые старые. Когда мы сидели у меня дома: зажженные свечи, холодное розовое, свежесрезанные цветы, красивые лица - я подумала, что вот, еще одна цель какого-то из годов сбылась, именно про общение в реальной жизни. И что на одном таком вечере можно жить месяцами.

Год дал мне забвение, выздоровление. Он ничего у меня не забрал. Это самый главный его итог.
она

(no subject)

Нет в мире ничего целительнее, чем слушать детский хор. Особенно, когда вступают серебристые мальчишеские голоса.
она

(no subject)

Арвиду пять, и это космос.

Потому что в моем сознании он всегда малышок, всегда "еще маленький, для того чтобы". И это такая классическая ловушка для матери нескольких детей. Сравнивать, когда это нужно меньше всего. Сдерживать, потому что маленький еще, а пора бы уже отпустить.
Но Арвид, надо отдать ему должное, не из тех, кого удержишь там, где тебе хочется, - если только не ценой неимоверных усилий. Очень сильная автономность видна в этом пятилетнем мальчике.

Он может долго и с увлечением играть сам. Озвучка собственная, сценарий собственный. Вариант такой игры: позвать меня, чтобы я за кадром говорила, но если мой вариант болтовни не подходит характеру персонажа, задуманного Арвидом, то Арвид обязательно меня поправит. При этом он, как настоящий режиссер, не вдается в детали: вот тебе образ, раскрой его как знаешь.
Он вырезает из рекламных газет еду и игрушки, играет в магазин. Строим в очередь весь плюшевый зоопарк, достаем из его копилки монетки. Как-то играли даже в библиотеку, и Арвид придумал, что длинные детальки дупло - это библиотечная карточка, построил из дупло же терминал, у каждого плюшевого зверя карточка была своя, из шкафа были для достоверности достаны все книги, серьезный Арвид за стойкой, сделанной из игрушечной плиты, обслуживал посетителей, каждому предлагал что-то новое и интересное.

Он все время живет с оглядкой на Антона, соревнуется с ним. Чтоб только не хуже, чтоб только не вторым, не последним. Это портит всей семье немало нервов, чо уж. Когда Антона нет в зоне досягаемости или нам как-то удается снизить градус этого бесконечного соревнования, Арвид расцветает. Летом мы разделили детей на неделю: Антона бабушке, Арвида нам с Мике, и оба ребенка были этой ситуации счастливы, но Арвид, когда понял, что родители безраздельно принадлежат ему, был счастлив просто бесконечно. Мы всю неделю напролет играли и что-то выдумывали, ни разу не дойдя до полноценного конфликта.
При этом он Антона очень любит, ситуация, когда их совместная игра протекает гладко и интересно, не такой уж и нонсенс, и это случается все чаще. С Антоном он шлифует язык, не боится говорить, с ним он пробует на зуб кучу разных социальных ситуаций: и ссор, и компромиссов, и ревность тут, и обиды, и великая любовь тоже.

Арвид постоянно проверяет на прочность наши с Мике действия. Все указания, запреты или предложения встречаются стойким отрицанием, часто на всякий случай. Сейчас, когда дети уже неделю у бабушки и на расстоянии, хочется сказать, что я в этом противостоянии отрастила неслабый дзен, - но нет, вынуждена признаться, что это не так.

Я читаю в архиве про мальчика с характером, про мальчика-темперамент. И да, взрослеет мальчик, но эта константа с нами уже навсегда.

Арвид бешеный холерик. Это и счастье его, и беда его. Он не успевает головой за бешеными движениями своего темперамента: он в принципе очень ласковый ребенок, но в приступах гнева у него вылезают кулаки и когти, и с этим натиском ему не совладать. Больше всех достается Антону. Сам Антон никогда в жизни не поднял руки на кого-то, он не дерется от слова "никогда", даже самые адские конфликты в школе не бывают связаны с драками. Но Арвид постоянно поднимает руку на старшего брата, Антон только уворачивается или бежит к нам с плачем. И расцарапанную спину уже проходили, и клюшкой от крокета с треском по голове, и брошенные камни, а уж просто тычки исчисляются сотнями. В садике он еще как-то держится, пару раз нас вызывали на ковер за подобные инциденты, но дома держаться нет никаких сил. С этой проблемой очень сложно бороться, потому что классический способ предотвращения - скажи словами - Арвиду пока недоступен, это инструмент, который он пока использовать не умеет.

И не то чтобы он не говорил. Арвид говорит, и делает это все виртуознее. Константой остается и тот факт, что Арвид развивается скачками: копит, копит внутри себя, внешних проявлений изменений никаких - а потом вдруг раз, и как выдаст. И сразу качественное изменение, как если бы не говорил ни да, ни нет, а потом вдруг "мама, а отчего у нас сегодня суп соленый?". В июле, после отпуска во Франции, мы приехали к бабушке, и та тоже с удивлением отметила то, что за несколько дней до этого обнаружила я: вдруг ребенок стал рассуждать логически, развернуто, сложными предложениями. Проблема же была и остается в том, что Арвиду очень сложно найти нужные слова и удержать их в рабочей памяти в ситуации немедленного реагирования. Он и пересказывать случившееся, даже в спокойной обстановке, до недавнего времени не мог: начнет в лес, кончит по дрова, мысль идет куда-то в сторону, красная нить повествования теряется, он сам слышит это, злится, тушуется и здрасте, приехали. Вот это, в комбинации с его темпераментом, не есть хорошо.

Мы играем в настольные игры, тренируем терпение и умение проигрывать. В этих ситуациях я страшно рада, что у меня есть невозмутимый Мике, потому что орущие возмущенные проигрышем дети, которые раскидывают по кухне колоду карт как лепестки роз, вызывают во мне местами смех, местами раздражение, и обе реакции крайне неуместны.

Я учусь не сравнивать Арвида с Антоном. Они очень разные, но они, кажется, очень друг друга любят.
Осенью начнется последний год Арвида в детском саду.
она

(no subject)

Перечитала свои старые записи про детей. Какая я молодец, что записывала наши будни, и какая немолодец, что записывала так мало. Вдруг оказывается, что эти мелочи, бытовой шелест, оказываются такими дорогими, когда дети выросли - и читаешь про них в своих собственных архивных записях, как про каких-то незнакомых тебе младенцев.
А детям между тем пять и восемь. Восемь и пять.
И записываю я про них все реже.
Но вот смотришь в архив восьми - и пятилетней давности - и узнаешь их. Что-то глубоко внутри в нас не меняется никогда.

Антон меняется под влиянием социума. Но в компании тех детей и взрослых, которых знает давно, он все тот же: он встречает все в жизни с открытым забралом, честный, дружелюбный, позитивно настроенный ко всему новому и очень любознательный. Я необъективна, но я бы рискнула сказать, что это ребенок, который в свои восемь всесторонне развит. Он не нерд, и никогда им не будет, он не из тех, кто копает глубоко и долбит, пока не заблестит. Но он именно открыт всему новому, в нем нет свойственной многим детям ригидности, осторожности. Он очень любит учиться, я тут имею в виду не ходить в школу, а именно чистый дистилированный процесс получения знаний ему доставляет удовольствие. Школа как раз этот процесс тормозит, потому что в ситуации, где 28 детей с разными потребностями и где не все элементарно могут высидеть за партой, обучение фокусируется скорее на умении приспосабливаться и учиться работать в условиях коллектива: сотрудничать, искать компромиссы, где-то выживать.

Учительница наша осторожно печалилась, что Антон, возможно, уйдет из класса, потому что он, по ее словам, из тех, кто вытаскивает любой совместный проект, во-первых, счастьем от получения знаний, а во-вторых, тем, что изначальная платформа у него, как правило, уже есть - что вдохновляет других детей. Он очень нужен этому классу - так сказала наша учительница. И это приятно слышать, потому что я вижу, о чем она - но это, конечно, не означает, что проблем не было и все кристально. Не случайно мы хотели из этого класса уйти.
Из класса мы в итоге не ушли, но всю зиму Антон вел себя отвратительно - что в переводе означает "не чувствовал себя в школе спокойным, счастливым и готовым к получению знаний". Его затягивало как в воронку в бесеж, в любых происшествиях класса он находился в числе активных участников. Из того, что видела я, это объяснялось следующим: когда Антон только пришел в этот класс, с ним многие хотели дружить. Желание дружбы выражалось в активных инвитах в буйные игры. Это поведение закрепилось, от Антона стали ожидать поведения "заводилы класса", и он все эти полтора года старался соответствовать. Ему несвойственно желание беситься по периметру, он скорее из тех, кто строит запруды, шалаши и тайные штабы, и таким его знали в детском саду. Но он попал в классическую ловушку "ожидание коллектива" - и конфликты типа "срыв дисциплины" нарастали как селевой поток.
В конце концов мы решились на смену школы, причем та же учительница сказала: я понимаю, о чем вы, иногда бывает действительно правильным вырвать ребенка из патовой ситуации, и начать все заново.

Но к весне Антон неожиданно изменился. Вернулся лучезарный мальчик, который "очень нужен классу". Надолго ли?
Смену школы мы в итоге немного отложили, по результату совещания с тем же Антоном. Место в ней для нас пока есть, но мы попробуем остаться в нашей и посмотреть, что будет после лета. Волнительно. Не хочется, чтобы школа стала тем местом, где получение знаний выходит совсем уж на последний план, а на первый - лавирование в коллективе.

Он все еще хочет стать фермером, но поскольку он не нерд, я думаю, фермером он станет вряд ли. Деревня для него - это чистая любовь, просторы, возможности, пресловутые запруды, шалаши и тайные штабы. И немаловажную роль играют тут личности его бабушки и деда. Уважение, общение на равных и постоянное получение знаний: обо всем на свете как бы ненароком, как бы мимоходом. А мир в деревне большой: и огромные машины с их сложными двигателями, и элеватор, и сто миллионов разных растений. Вчера родились утята, сегодня новый жеребенок - и уже встал на ножки. Жатва на комбайне, по грибы в лес, запускать змея на свежей стерне рапса, ездить верхом, жарить колбасу на палочках, косить крапиву - да мало ли что можно делать в деревне, и все это важное, через все эти маленькие дела в маленького человека тихой сапой входит большая и сложная картина мира.
Никакие музеи, никакие оперы эту картину не заменят.
Но дополнят. Поэтому в музеи мы ходим. Даже в оперу пытались ходить, но не очень зашло, ну и ладно.

Еще Антон играет на пианино. Никаким пианистом он, конечно, не станет, но у него потрясающий контакт с учительницей музыки, и этот контакт мне важнее собственно занятий. Она говорит мне: я вижу в нем такого удивительно хорошего человека. Тут главное - просто сидеть рядом, просто не испортить.

С конца августа Антон идет в хор при церкви. Мы были там на прослушивании, своды, акустика, Антон испугался, стушевался. Замечательный дирижер там - опять же, кажется, этот человек будет Антону (и мне) важнее самого хора. Когда нам пришло официальное письмо, что Антона приняли, я ему буднично так это говорю - ну помню, как он стушевался, сказал "пошли домой", думала, что он скажет "не буду ходить" - а у него от радости на глазах слезы. Хотел, оказывается, - а я совсем как-то не так все поняла

Растет этот человек. Очень хороший человек. Восемь лет. А глубоко внутри - тот же малыш, который, казалось, каждый новый шаг делал с каким-то особым восторгом.
она

(no subject)

Я не могу ни принять, ни осознать, ни поверить

Она умерла не вчера, не позавчера. Прошло уже несколько месяцев, как ее нет. Я жила без нее и не знала, что ее нет.
И это так на нее похоже. Потому что она всегда берегла меня от плохих новостей.
Мы жили без смсок, без скайпа. Мы могли не видеться годами. И все-таки я всегда знала, что она любит меня.
А я любила ее. Ах как я ее любила. В мои 16, 17, 18 у меня не было человека ближе.

Она жила в Питере.
Она болела.
Когда мы в последний раз виделись, я только что похоронила маму. Я гостила у нее несколько дней. Кристина тогда уже и сама прошла химиотерапию. Она знала, как боролась моя мама, с чем она боролась - знала так, как могут знать только посвященные. Но тогда была ремиссия. Уже отросли в короткий ежик ее черные кудряшки. И была надежда.

- Кристи, почему ты никогда не жалуешься мне? - Ну вот еще, тебя расстраивать. Расскажу, когда наладится.

Так было всегда. Она вдруг пропадала. И так же вдруг появлялась. Вконтакте, единственной социальной сети, в которой она редко, но давала о себе знать.
И вот я сижу и тупо смотрю на историю сообщений. Ее всегдашнее "Привет, мой хороший." И мое последнее "Кристи, скажи, с тобой все хорошо?"

Моя Кристи. Ну как же так? Ведь мы всегда были вместе. Помнишь, нам шестнадцать, мы прогуливаем Неелова, это осень, сентябрь, мы недавно познакомились, и вот мы сидим внизу, в курилке - еще была тогда курилка - разговариваем о чем-то несерьезном, и я чувствую, что между нами звенит воздух. Как будто невидимые ниточки натягиваются между нами. Я едва знаю тебя, а ты едва знаешь меня, но воздух звенит, звенит. Это мой человек. Это похоже на любовь. Мы будем дружить долго.

Мы и дружили долго
Боже, как же больно

Лети, моя любимая светлая
Там, где ты сейчас, сначала тихо играют Цеппелины, потом Дип Перпл, потом Билли Холлидей (помнишь, как ты тактично поправила меня, когда я о Билли в мужском роде?). Они играют тихонько, а счастья от них - как в те наши шестнадцать
А потом джаз, много джаза, как вечное небесное продолжение твоей огромной коллекции

И я закрываю глаза, и вижу, как мы гуляем с твоей таксой по льду у михайловского парка, бесконечно подскальзываемся и ржем на весь парк

Как мы сидим в джаз-клубе на гагаринской и на наш столик обращены все взгляды клуба - потому что таких красивых людей, как ты, в этой жизни не каждому еще повезет встретить - не то что посидеть рядом

Как мы бежим вдоль грязной декабрьской обочины на трассе М18 - и счастье через край: это наш первый автостоп, мы только что прочитали Керуака, мы едем на питерский книжный развал за модными книжками и тусоваться в теплой трубе

Как чай в твоей кружке с котиками разворачивается объемным мохнатым цветком, а ты сидишь на подоконнике и крутишь свои самокрутки. Табак просыпается на пол. Ты вдруг плачешь. Подожди, подожди, ты же никогда не плачешь? Кристи моя. Худенькая, огромные черные глаза, на запястье стучит синяя венка. Твоя сестра-близнец умерла. Ей было 20. У нее осталась дочь.
Как мы сидим в тапас-баре, скоро мой отъезд в Швецию, около столика чемодан. Ты смотришь на меня и говоришь: Натка, ты ведь знаешь, что я у тебя всегда есть?

У меня осталась фотография
Деревья у универа еще не срублены
Никто еще никуда не переехал
Я смотрю на тебя через объектив и думаю: Господи, как можно было родиться такой нечеловечески прекрасной

Прости меня
Я люблю тебя. И помню. И люблю. И помню
она

Искусство стать посторонним

Слушаю Летова, остановиться не могу, прям наваждение, как давно уже не

Окунаюсь, конечно, в другое измерение, - полным погружением. Вижу себя шестнадцатилетней хиппи, серый снег на трассе М18, серый снег на лестнице из "теплой трубы", странные вписки, питерские квартирники, городские сумасшедшие в друзьях, счастье узнавания "своих", из которого мгновенно рождается родство по гроб - с теми, кто вместе с тобой опасно балансирует на грани двух жизней. Все время любовь, много любви. Каждый день как последний. Удивительно умные люди вокруг. И удивительно неустроенные, невписанные в ту, другую "цивильную" жизнь. Очередь за Солнцем на холодном углу.
Скольких из них мы потеряли.

Искусство вовремя уйти в сторонку,
Искусство быть посторонним.
Искусство стать посторонним

Сколько во мне той, прежней, было света, - свет давало чувство причастности. Свет ушел вместе с постижением искусства стать посторонним.

И вот прошло много лет. И я сижу в офисе, механически делаю что-то в экселе, поднимаю глаза от экрана - и будто весь тот опыт не имел особого сакрального значения, а ведь казалось.
она

(no subject)

Через неделю у Антона отчетный концерт по классу фортепиано и выпускной вечер приготовишки. Сегодня он принес домой значок "золотой пингвин" - детский норматив по плаванию, 15 метров на спине и 15 вольным стилем.
Это то, что выкристаллизовалось у нас к семи годам из кружков (не ставлю знак равенства с увлечением): плавание и занятия музыкой. Плюс русский факультативом. Для него это много и серьезно, просто под завязку.
Он движется вперед и в музыке и в спорте, медленно и через усилие. Такого, что лег и поплыл - этого нет. Скорее, наоборот. Но вода - она очень осязаема, ее просто любить, а сравнивать себя с другими Антон еще не начал. На наших редких тренировках (раз в неделю) он пахал, старался и получил результат. Школа плавания у нас самая обычная, дворовая, шедеврами педагогики похвастаться не может.
То же и с музыкой. Учительница наша утверждает, что ребенок способный. Но Антон не из тех, кто садится за фортепиано без указки и вдумчиво извлекает звуки, соединяя их в гармонию. Мне весь год казалось, что мы не достигли ровным счетом ничего, но вот сейчас Антон готовит свои простенькие песни к концерту, и я вижу, что у него хорошо поставлены руки - но это не главное. Главное то, что он вдруг перешел в новую плоскость - от механического извлечения звуков к созданию музыки. Он интонирует! Вот эта первая ступень - она длиною в пропасть была в нашем случае, потому что от ремесла он вдруг перешел к искусству. По-моему, он понял, осознал вот только сейчас - что нажатие на клавишу дает не просто звук, но от нажатия зависит качество этого звука. И он пришел к этому сам, потому что с учительницей они занимались только ремеслом извлечения.
Очень хочется, чтобы концерт прошел хорошо, потому что прежде всего мне хочется показать ему, как это важно - трудиться, чтобы он гордился результатами именно своего труда, своих вложенных сил. Антошка очень ленив, и довольно инертен, поэтому все это важно вдвойне. Ну и еще - вот в плавании ему нравится сама среда, а в музыке, особенно в игре на таком инструменте, как фортепиано, нужно ого-го сколько инвестировать сил, прежде чем увидишь, зачем вообще это все.
она

(no subject)

Антону шесть. Этому взрослому человеку шесть лет.
Этот возраст так долго был рубежом, и вот мы здесь, ему шесть, он сидит с будущими одноклассниками на деньрожденной вечеринке в Лекслоттет, мы с прочими родителями ютимся в углу с нашими айфонами и камерами, а они громкие, веселые, они шутят и смеются шуткам друг друга, они живут друг другом в этот момент, они все еще дети, совсем еще дети, но уже - и как всегда внезапно - очень виден этот неизбежный социальный вектор: это бесшабашное, безудержное и бесконечно прекрасное движение жизни, где ты, когда-то самый главный человек в жизни этого мальчика, неизбежно должен отступать в сторону, в сторону, в сторону.
она

(no subject)

Я вспоминаю сейчас лето 1998. Мое хиппи-лето, расшитая бисером сумка через плечо, автостоп из Питера в Киев. Моя первая любовь - кудрявый украинец по фамилии Козюпа с самыми зелеными на свете глазами, - выросший на Камчатке, встретившийся мне в Карелии. Ночь на расстеленных пенках в пятистах метрах от границы , моя внезапная ангина, звездное небо над головой. Город Новгород Северский, тенисто, прохладно, безлюдно, высокие резные палисадники, - а на окраине города жарко, пыльно, босые дети, куры расхаживают в пыли. Потом электричка на Киев, Серегины родственники в каком-то старом пригороде, трамваи, парки, какие-то "его" места, по которым он вдохновенно таскает меня и с любовью ностальгирует. Потом Васильков, белая хата, вишни, кролики, яблочное вино, высокая взбитая постель в горнице, бабушкино неодобрительное "хіба ж це діло шо діті сплять разом". Мы ржем, мы влюблены в Киев, мы планируем переезд.

Дальше - наш автостоп в Одессу, внезапно августовский дефолт в России, рубли нигде не меняют, мы меняем их на черном рынке по драконовскому курсу, - и нас тут же грабят цыгане, в буквальном смысле до последней копейки в одесском центральном парке. Но мы же молодые-отчаянные, это время до мобильных телефонов, и мы все равно едем на море с нашей палаткой. И нам встречаются самые разные люди. Милиционеры, безумные тетки в электричках, старенькие бабушки с кошелками, потом хиппи лагерь под одессой, - а мы глупые романтические дети, и нам помогают все, мы и не замечаем, что своих денег у нас нет.

Потом мы возвращаемся обратно в Киев. В последний день идем на Крещатик, и там я вижу движуху. На Крещатике есть такие фонтаны, где ветром сдувает струи воды. И под эту струю попал воробей, он весь намок и не может взлететь. Вокруг уже толпа, все жалеют его, но помочь не осмеливаются - взять в руки птицу довольно особое удовольствие, да и залезть в середину фонтана хочет не каждый. Я боюсь, но все же сбрасываю обувь, закатываю юбку, босиком захожу в фонтан, зажмурившись от ужаса беру в руки этого несчастного воробышка, он трепыхается у меня в руках, я впервые чувствую, что такое сердце воробья.
Вокруг меня толпится как минимум двадцать детей, мы идем сажать воробья на травку под каштаном.
Это мое самое последнее воспоминание о Киеве, с тех пор я там не была.

Нам встречались там разные люди, так обычно бывает, когда ездишь автостопом. Получается не "своя" выборка, где есть два мнения - "мое" и неправильное, а срез общества, где каждый голос - за себя. Мы выслушали там столько историй самых разных жизней - от Новгорода Северского до Севастополя. И я очень, очень, очень желаю всем им мира. Не противостояния, а мира. Не выкриков "если ты не с нами, то против нас", а диалога, желания выслушать, желания понять. Ничья правда не бывает правдивее чьей-то другой правды.
Я объездила автостопом полроссии, полукраины. С нами никогда не случалось даже намека на плохое - а люди попадались из самых разных слоев общества - и бандиты, и священники, и националисты, и сумасшедшие, и бог его знает кто. И я думаю, не просто потому, что нам повезло, - от Петрозаводска до Алтая шесть тыщ километров, - а потому что мы были открытые сердцем дети, готовые выслушать любого. Автостоп кроет в себе столько исповедей, если бы вы только знали. А исповедь - это всегда прощение, от которого вырастают крылья.
Это сердце мокрого воробья - оно есть в каждом.
Поэтому мира всем им - и мудрости. Не мести, не желания возмездия, а мудрости и любви.